РОЖДЕНИЕ, ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЛЕВОЙ ГАЗЕТКИ
Буковски Ч.
... влагалища.
Прокурор спросиял Хайнса:
— Вы возражали бы против орального секса на ступенях муниципалитета?
— Нет, — ответил Джо, — но это могло бы вызвать затор на улице.
Эх, Джо, подумал я, опять ты срезался! Надо было сказать: "Я предпочел бы оральный секс внутри муниципалитета, где он обычно и происходит".
Когда чудья спросил защитника, что означает фотография женского полового органа, защитник ответил: "Ну, он так устроен. Так уж он устроен, братец".
Процесс они, конечно, проиграли и подали апелляцию.
— Провокация, — сказал Джо Хайнс горстке репортеров, — полицеская провокация, и только.
Блестящий человек был Джо Хайнс...
Следующий наш разговор произошел по телефону.
— Буковски, я только что купил пистолет. Сто двадцать долларов. Великолепное оружие. Я намерен убить человека.
— Откуда ты говоришь?
— Из бара рядом с газетой.
— Сейчас приеду.
Когда я прибыл, он расхаживал по тротуару перед баром.
— Зайдем, — сказал он, — угощу тебя пивом.
Мы сели. Бар был полон. Хайнс говорил очень громко. Его было слышно в соседнем районе.
— Я размажу его мозги по стене... Я прикончу ублюдка!
— Кого это, мальчик? За что ты его хочешь убить?
Он уставился в пустоту.
— Клево, старичок. За что ты хочешь убить ублюдка, а?
— Он е... Мою жену, вот за что!
— А-а.
Он продолжал смотреть в пустоту. Это было как в кино, и даже хуже.
— Это великолепное оружие, — сказал Джо. — Вставляешь сюда обоймочку. Десять зарядов. Очередью. От ублюдка останется мокрое место!
Джо Хайнс.
Прекрасный человек с большой рыжей бородой.
Клево, старичок.
Я его спросил:
— А как же все ваши антивоенные статьи в газете? Как с вашими прзывами к любви?
Куда девались?
— Да брось ты, Буковски, ты же никогда не верил в эту пацифистскую ерунду?
— Не знаю... Наверно, не совсем.
— Я предупредил его, что убью, если не отстанет, и что же? Вхожу, а он сидит на кушетке, в моем доме. Что бы ты сделал на моем месте?
— Ты превращаешь это в вопрос частной собственности, тебе понятно? Плюнь на это.
Выбрось из головы. Уйди. Оставь их.
— Сам ты так поступал?
— После тридцати лет — всегда. А после сорока это дается легче. Но в молодости я сходил с ума. Первые ожоги — самые болезненные.
— Нет, я убью этого ублюдка! Я размажу его мозги по стене!
Нас слушал весь бар. Любовь, старичок, любовь.
Я сказал ему:
— Пошли отсюда.
Выйдя из бара, Хайнс упал на колени и завопил: душераздирающий четырехминутный вопль. Наверно, его было слышно в детройте. Потом я поднял его и отвел к моей машине. Он схватился за дверную ручку, упал на колени и снова навел свой рупор на Детройт. Он сдвинулся на Черри, бедняга. Я поднял его, учадил в машину, залез с другой стороны, поехал к бульвару Сансет, потом по бульвару направо, и на перекрестке, под красным светом, он снова дал сирену. Я закурил сигарету. В соседних машинах все повернулись на крик рыжебородого.
Я подумал, он не перестанет. Придется его оглушить.
Но когда зажегся зеленый свет, он вдруг кончил. Мы тронулись дальше. Он сидел и всхлипывал. Я не знал, что сказалть. Сказать было нечего.
Я подумал: отвезу-ка его к Монго, Гиганту Вечного Кайфа. У Монго в голове полно мудни. Может, поделится с Хайнсом. Сам-то я с женщиной не жил четыре года. Все позабыл, ничего в этом не смыслю.
Закричит еще раз, подумал я, стукну по голове. Еще одного раза я не выдержу.
— Слушай! Куда мы едем?
— К Монго.
— Нет, нет! Только не к Монго! Терпеть его не могу! Он только будет глумиться!
Эта сволочь не знает жалости!
Верно. У Монго были хорошие мозги, но безжалостные. Ехать к нему не имело смысла. А сам я с этим не совладаю. Мы ехали куда глаза глядят.
— Слушай, — сказал Хайнс, — у меня тут девушка. Два квартала отсюда. Подвези.
Она меня понимает.
Я свернул с бульвара.
— Знаешь, — сказал я, — не убивай его.
— Почему?
— Кто, кроме тебя, станет печатать мои статейки?
Я подвез его к дому, высадил, подождал, пока ему не открыли, и уехал. Может, уже в койку, хочу вдохнуть в красавицу немного жизни — и что же?
— Что?
— Я вхожу, а она убегает из дому. Ну не сука?
— Слушай, Хайнс, знаю я эти дела. Я ничего не скажу о Черри — не успеешь оглянуться, как вы снова сошлись, и ты припомнишь мне все плохое, что я о ней сказал.
— Я никогда не вернусь.
— Ну, ну.
— Я решил не убивать мерзавца.
— Хорошо.
— Я вызову его на драку. По всем правилам бокса. Ринг, рефери, перчатки.
— Давай, — сказал я.
Два быка сразятся из-за коровы. Притом костлявой. Но в Америке корову часто получает проигравший. Инстинкт материнства? Бумажник толще? Член длиннее? Пес его знает...
На это время, пока он сходил с ума, Хайнс нанял вместо себя парня с трубкой и в галстуке. Но ясно было, что "Наш королек" при последнем издыхании. И всем было наплевать, кроме тех, кто трудился за тридцать пять и двадцать пять долларов в неделю или бесплатно. Эти любили газету. Она была не такая уж хорошая, но и не совсем плохая. Все-таки там была моя колонка "Заметки старого козла".
А трубка-галстук выпускал газету. Она ничуть не изменилась. Между тем до меня доходило: "Джо и Черри снова сошлись. Джо и Черри снова разошлись. Джо и Черри сошлись опять. Джо и Черри..." Однажды в среду холодной синей ночью я вышел, чтобы купить на улице номер "Нашего королька". Я написал одну из лучших моих статей, и мне было интересно, осмелятся ли ее напечатать. В киоске лежал номер за прошлую неделю. В синем воздухе запахло дохлой кошкой: игра была кончена. Я купил дюжину пива, вернулся к себе и помянул покойницу. Я давно ждал конца и все равно оказался не готов. Я сорвал со стены плакат и кинул в мусор: "НАШ КОРОЛЕК". ЕЖЕНЕДЕЛЬНАЯ ГАЗЕТА ЛОС-АНДЖЕЛЕССКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ".
Теперь правительству не о чем беспокоиться. Я снова стал примерным гражданином.
Тираж двадцать тысяч. Если бы мы довели его до шестидесяти — без семейных неприятностей, без полицейских рейдов, — мы бы уцелели. Не уцелели.
На другой день я позвонил в редакцию. Барышня плакала в трубку.
— Буковски, вчера вечером мы пытались тебя разыскать, но никто не знает, где ты живешь. Эт ужасно. Все пропало. Все кончено. Телефон звонит без конца. Я тут одна. В следующий вторник вечером мы собираем редакцию — подумаем, как сохранить газету. Но Хайнс все забрал — все материалы, список подписчиков и машину Ай-би-эм, хотя она ему не принадлежит. Нас обчистили. Не осталось ничего.
Какой у тебя нежный голосок, детка, какой печальный, нежный голосок, перепихнуться бы с тобой, подумал я.
— Мы думаем основать газету хиппи. Левая себя исчерпала. Приходи, пожалуйста, во вторник вечером к Лонни.
— Постараюсь, — ответил я, зная наперед, что не приду. Значит, кончились — почти два года. Все. Полиция победила, город победил, правительство победило.
Пристойность снова правит миром. Может быть, и полицейские перестанут меня штрафовать на каждому углу. И Кливер (Элдридж Кливер — один из руководителей "Черных пантер" (прим. )) перестанет слать нам записки из своего убежища. А "Лос-Анджелес таймс" можно купить где угодно. Господи Иисусе и Пресвятая Богородица, Жизнь Печальна.
Однако я дал девушке мой адрес и телефон — чем черт не шутит, авось и порезвимся на пружинах. (Харриет, ты так и не пришла. ) Пришел зато Барни Палмер, политический обозреватель. Я впустил его и открыл пиво.
Он сказал:
— Хайнс сунул дуло себе в рот и назжал на спуск.
— И что получилось?
— Осечка. Он продал пистолет.
— Мог попробовать еще раз.
— И один раз требует большого мужества.
— Ты прав. Прости. Ужасно вчера надрался.
— Рассказать, что у нас было?
— Конечно. Это ведь и мой конец.
— Ну ...
