РОЖДЕНИЕ, ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЛЕВОЙ ГАЗЕТКИ
Буковски Ч.
перва было несколько встреч в доме у Джо Хайнса, но я обычно приходил туда пьяный и поэтому мало что помню о рождении левой газетки "Наш королек". Мне только потом рассказали, как это было, вернее, как я себя там вел.
Хайнс: Ты сказал, что разгонишь всю шайку и начнешь с того, который в инвалидном кресле. Потом ты стал орать, и люди стали уходить. Кого-то ты ударил по голове бутылкой.
Черри (жена Хайнса): Ты не желал уходить, ты выпил 0, 7 виски и все время говорил, что отдерешь меня у книжного шкафа.
— Отодрал?
— Нет.
— Ага, тогда — в следующий раз.
Хайнс: Слушай, Буковски, мы хотим организоваться, а ты приходишь и только все портишь. В жизни не видел такого склочного пьяницы!
— Ладно, я ухожу. Хрен с вами. Кому нужны газеты?
— Нет, мы хотим, чтобы ты писал нам. Мы считаем, что ты лучший писатель в Лос-Анжелесе.
Я поднял бокал.
— Оскорбляете, свиньи! Я не затем пришел, чтобы меня оскорбляли!
— Хорошо, может быть, лучший в Калифорнии.
— Слыхали? Продолжаешь оскорблять?
— В общем, мы хотим, чтобы ты делал колонку.
— Я поэт.
— Поэзия, проза — какая разница?
— Поэт говорит много и за короткое время; прозаик говорит слишком мало и слишком долго.
— Нам нужна твоя колонка в газете.
— Налей мне, и ты нанял.
Хайнс налил. И нанял. Я допил и отправился в свою трущобу, размышляя о том, какую совершаю ошибку. Мне скоро пятьдесят — и связался с этими волосатыми, бородатыми недорослями. Клево, папаша, ох, клево! Война — говно. Война — ад.
Барайтесь, не сражайтесь. Все это я знаю уже пятьдесят лет. Меня это уже не возбуждает. Да, и еще — дурь, трава. Клево, старичок!
Дома я нашел еще пол-литра, выпил, потом четыре банки пива и сел писать первую статью. Про то, как схлестнулся в Филадельфиии с восьмипудовой проституткой.
Хорошая получилась статья. Я исправил опечатки, подрочил и лег спать...
Газета родилась на нижнем этаже двухэтажного дома, который снимал Хайнс. Там были придурковатые энтузиасты, и дело было новое, и все были возбуждены, кроме меня. Я все искал, с кем бы там переспать, но все они выглядели одинаково и вели себя одинаково — всем было по девятнадцать лет, все русые, узкозадые, плоскогрудые, деловитые, боевитые и безотчетно самодовольные. Когда бы я ни протянул к ним пьяную лапу, они неизменно оставались холодны. Неизменно.
— Слушай, дедуля, пусть у нас тут поднимается только северовьетнамский флаг!
— А-а, все равно она у тебя, наверно, рыбой пахнет!
— Ах ты грязный козел! Какой же ты... Отвратительный!
И уходили, тряся восхитительными яблочками ягодиц, а в руке унося — вместо моей красивой пурпурной головки — какую-нибудь молодежную заметку о том, что полицейские шмонают ребят на Сансет-Стрипе и отбирают у них леденцы. А я, величайший поэт после Одена, должен свистеть в кулак...
Газета чересчур разрослась. Или же Черри заволновалась из-за того, что я валяюсь на кушетке пьяный и пялюсь на ее пятилетнюю дочь. Совсем стало скверно, когда дочь пристрастилась сидеть у меня на коленях, и ерзать, и, заглядывая мне в лицо, говорить: "Я люблю тебя, Буковски. Поговори со мной. Можно я принесу тебе еще пива, Буковски?" — Возвращайся скорее, моя хорошая!
Черри: Слушай, Буковски, старый потаскун...
— Черри, дети меня любят. Ничего не могу поделать.
Девочка Заза прибежала с пивом, взобралась ко мне на колени. Я открыл банку.
— Я люблю тебя, Буковски, расскажи мне сказку.
— Хорошо, птичка. Жили-были старик со старухой и миленькая девочка, и однажды они заблудились в лесу...
Черри: Слушай, старый ты потаскун...
— Джо, Джо, нам надо переводить отсюда редакцию! Серьезно говорю!
Они отыскали пустой дом неподалеку, двухэтажный, и однажды ночью, попивая портвейн, я светил фонариком, а Джо, открыв телефонный шкаф на стене дома, переключал провода, чтобы поставить отводные трубки и не платить за них. В это же примерно время другая левая газетка, единственная, кроме нас, в Лос-Анджелесе, обвинила Джо в том, что он украл у них копию списка подписчиков.
Я, конечно, знал, что у Джо есть совесть, мораль, идеалы, — из-за них-то он и ушел из крупной ежедневной газеты. Из-за них ушел и из той левой. Джо был натуральный Христос. Это точно.
— Не тряси фонарь, — сказал он...
Утром в комнате у меня зазвонил телефон. Это был мой друг Монго, Гигант Вечного Кайфа.
— Хэнк?
— Да?
— Вчера вечером заходила Черри.
— Да?
— Со списком подписчиков. Очень нервничала. Просила его спрятать. Сказал, Дженсен идет по следу. Я спрятал его в подвале, под рисунками Карлика Джимми, теми, тушью, что он перед смертью сделал.
— Натянул ее?
— Зачем? Там одни кости. Она бы меня ребрами исколола.
— Карлика Джимми ты дернул, а он весил всего сорок пять кило.
— У него была душа.
— Да?
— Да.
Я повесил трубку...
Следующие четыре или пять номеров "Нашего королька" выходили с шапками: "МЫ ЛЮБИМ "СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛА.", "АХ, МЫ ЛЮБИМ "СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛА.", "ЛЮБИМ, ЛЮБИМ, ЛЮБИМ "СВОБОДНУЮ ПРЕССУ ЛА." Еще бы не любить. Украли у них список подписчиков.
Однажды вечером Дженсен и Джо обедали вместе. После Джо сказал мне, что теперь "все в порядке". Не знаю, кто там кого натянул или что происходит под столом. Не иснтересовался.
А вскоре я выяснил, что, помимо волосатых и бородатых, у меня естьи другие читатели...
Новое Федеральное здание остекленело торчит над Лос-Анджелесом как взбесившийся бокал; в нем кафкианские анфилады комнат, и у владельца каждой персонососальная секретарша; все корятся друг от друга и тихо возятся в тепле и уюте, как черви в яблоке. Я заплатил сорок пять центов за полчаса стоянки, вернее, получил квитанцию на эту сумму и вошел в вестибюль с монументальной росписью, какую бы мог сделать Диего Ривера, если бы ему ампутировали девять десятых разума: американские солдаты и индейцы улыбаются налево и направо и хотят выглядеть благородно, все — в какашечно-желтом, рвотно-зеленом и сопливо-голубом.
Меня вызвали в кадры. Я знал, что не для повышения. Забрали у меня письмо и сорок пять минут мариновали на жесткой скамейке. Это их обычная метода под названием "мы знаем, что у тебя говно в кишечнике, а у нас нет". К счастью, по прошлому опыту я уже знал эти дешевые номера и, чтобы отвелчься, стал смотреть на всех проходивших девушек и воображать, как они задирают ноги в койке или берут в рот. Вскоре между ногами у меня образовалось нечто громадное... — ну, громадное по моим масштабам, — так то пришлось смотреть в пол.
Наконец меня пригласила войти очень черная нарядная негритянка, веполне изысканная, но и не совсем как бы оторвавшаяся от корней; улыбкой она дала понять мне, что сейчас мне вдуют, но одновременно намекнула, что и сама не прочь бы поднести мне на блюдечке. Эт меня утешило. Хотя и абстрактно.
И я вошел.
— Садитесь.
Человек за столом. Обычный говнюк. Я сел.
— Мистре Буковски?
— Да.
Он назвался. Мне это было без надобности.
Он откинулся на спинку, уставился на меня.
Конечно, он ожидал увидеть кого-то помоложе и поинтереснее, кого-то более дерзкого, более интеллигентного и развращенного... А я был просто старый, усталый, скучный, с похмелья. Он — седоватый, вальяжный, если вам понятно, о какого рода вальяжности я говорю. Никогда не выкапывал свеклу и сезонниками, не попадал раз пятнадцать — двадцать в вытрезвитель. И лимоны не собирал с шести утра без рубашки, потому что к полудню будет сорок пять в тени. Только бедные знают смысл жизни; богатым и благополучным приходится гадать о нем. Чудно: мне на ум пришли китайцы. Русские размякли; теперь, наверно, только китайцы знают смысл — не размякли, в земле ковыряясь. Хотя вообще-то политических взглядов у меня нет, все это тоже туфта: история нас всех поимела, а меня раньше времени достала допекла, задолбала, смылила.
— Мистер Буковски?
— Да?
— Видите ли... Наш информатор...
— Продолжайте.
— ... Написал нам, что вы не женаты на матери вашего ребенка.
Тут я вообразил, как он украшает рождественнскую елку с бокалом в руке.
— Это верно. Я не женат на матери моего ребенка; ему четыре года.
— Вы ...
